Крыша мира 15 серия
![Крыша мира 15 серия](https://multisoc.ru/wp-content/themes/mh-magazine-lite/images/wubid.jpg)
Ты с Блоком, студентом нашим, не дружишь часом? Трапезы не разделил, извинился: собрание у него — уполномоченных от кварталов; по водяным делам. Смотря по себе, «затягивание» у меня зародилось где-то примерно с середины сезона. Серия 01 ООО «Старт.
Ездить туда можно только ночью. Днем — улицы пусты; наглухо — стучи, не достучишься — заперты калитки домов, досками заставлены террасы чой-ханэ чайных и лавок.
Только в сумерках, когда зажгутся в кривых проулочках редкие, скупые, тусклые фонари, сотнями очертаний оживают дома и проезды. Очертаний — полупризрачных, ибо обычно здесь не ходят, здесь крадутся. И свет — случайный — факела или свечи — никогда не освещает лица на улице: никто не повертывается лицом к свету — люди кажут только свои очертанья, сами остаются темны…. Сотни дуторов [1] перекликаются ползучим напевом из домов туземных гетер тысячи их здесь.
В домах этих за две-три серебряных монеты можно выпить чайник терпкого афганского чая, посмотреть пляску, послушать пение и чопорный разговор гостей… Тело не продают здешние женщины: они отдают его по выбору, — если приглянется кто из гостей. Но доход их — не в этом: плата за чай, подарок за пенье, за пляску, за проведенное в беседе время. Дальше в закоулки — сквозь щели ставен видны согнувшиеся над стаканом с костями оборванные фигуры игроков; еще дальше, еще глуше — совещающаяся над бутылью мутного, кислого пива воровская шайка: «красноногими» зовут их в Туркестане; дальше: на циновках, спиной привалясь к обмызганной, грязной стене, застыло чернеют полутрупы — курильщики опия.
Для гашиша — помещение другое: он возбуждает, гашиш. Дав накуриться, хозяин выводит на улицу пьяных, одержимых гашишем. При встрече их видно далеко: идут, высоко поднимая ноги, соломинка на дороге кажется бревном, вывороченный из мостовой булыжник — скалою. На ровном месте — прыжок. Скрестить с ним взгляд — опасно: в дрожании губ неприметном — почудится смертельная обида. Но здесь у каждого на поясе нож. Туземный Самарканд трезв. Сарт, замеченный в нетрезвом состоянии, на неделю отправляется в арестный дом — миршабхану — без различия чина и звания.
Пить дозволено только здесь, в темных кварталах. В ночь дребезжат поэтому по камням грязных, замусоренных мостовых коляски на кутеж приехавших молодых «баев» — «золотой молодежи» самаркандской. Здесь для них нет ни в чем запрета: и водка, и пиво, и вино… Но если кого-нибудь из них поднимет после утренний полицейский обход на улице или в арыке с перерезанным горлом, — тщетно стал бы искать отец убитого расследования и наказания за убийство.
Он сам за себя отвечает — никто больше». От красноногих — к прокаженным: их под Самаркандом целый поселок — Махау-кишлак. Выходят за милостыней на караванную дорогу, сидят длинным рядом, в белых одеждах, в белых повязках, чтобы далеко было видно.
У каждого посох, трещотка и деревянная чашка, в которую бросают им на быстром ходу подаяние… Лица — страшные; у иных до кости проедено язвою мясо, череп обнажен, ни подбородка, ни губ — одни глаза смертию смотрят из-за желтеющих скуловых костей и надбровных дуг…. При нас пришли от Махау-кишлака выборные на базар за покупками… Шли — широкой улицей расступалась перед ними толпа.
У лавок с красным товаром присмотрели материю весь ряд опустел на это время , сторговались. Купец отмерил бязь, бросил на середину дороги; прокаженные положили рядом деньги, тщательно отзванивая, броском на землю, каждую монету. Потом забрали товар и ушли. А купец — палочкой — долго-долго перетирал деньги накаленным песком дороги, перевертывая их со стороны на сторону. Наконец взял, обернув тряпкою руку, положил на стойку, в сторону, особой стопкой: в первую очередь пойдет покупателю в сдачу….
Базар здесь бесконечен: на версты. Найти можно все, от иголки до верблюда, от древнейшей чеканки кумгана медного кувшина для воды до самоновейшей зингеровской швейной машинки «в рассрочку». Все племена, все расы. Конные, пешие, ишаки под вьюком, женщины под черными волосяными сетками, в серой одежде, строго одинаковой для всех — так, чтобы муж собственной жены не мог отличить от прочих женщин; бродячие монахи-дервиши в кожаных косматых колпаках; факир со змеями, афганец с ручной обезьяной, фокусники, мороженщики, полицейские — сплошной толпой движутся по широким торговым рядам; каждому производству — особый ряд, особая улица.
И дико-странно: при движении этом — совершенная почти, поразительная тишина. Густая лессовая пыль глушит шаги и перестук копыт; голосов почти не слышно: громко говорить на улице непристойно. Тих поэтому многотысячный базар. И даже чой-ханэ, перемежающие лавки на каждом перекрестке базара, переполненные народом, странно, неприятно молчаливы.
На всю предварительную волокиту ушло около двух недель. Отъезд удалось назначить лишь на десятое мая, в среду, в пять часов утра. Но выехать в этот день не удалось. Во вторник, под вечер, в наш номер, где мы уже закручивали последние куржумы, явились два офицера. Припомнилось: мы встречались как будто на танцах в военном собрании раз или два.
Офицеры были в свежих кителях, при оружии и даже в белых перчатках. Не без некоторой торжественности передали они нам приглашение на стакан чаю к командиру Н-ского линейного стрелкового батальона. Батальон этот — здешняя, так сказать, гвардия. Мы невольно переглянулись с Жоржем: какое, в сущности, дело до нас батальонному командиру?
Но старший из прибывших, адъютант, немедля рассеял наше недоумение. Но отпустить столичных гостей в далекое странствование по здешним гиблым местам без некоторых, так сказать, местных проводов — было бы совершенно неколлективно.
Тем более, что… — неожиданно закончил он приятнейшим баритоном: — Тореадор — солдату друг и брат. При такой постановке вопроса нам, «тореадорам», ничего не оставалось, как, в свою очередь, надеть свежие кителя.
Мы отправились все пятеро: офицеры таким же порядком ангажировали Фетисова, Басова и Алчевского. Батальонный — лысый, грузный, с обвисшими седыми усами полковник — встретил нас с радушием чрезвычайным. Вокруг стола с чаем, вареньем и фруктами — без всяких признаков спиртного — сидело человек десять офицеров, от морщинистого капитана до совсем безусого розово-коричневого подпоручика. Все — начисто выбритые, парадные. Дело принимало скверный оборот: что может быть хуже провинциального «раута»?
Ей-богу, с места не встать. У меня, знаете, штуцер — английской работы: черту лопатку пробьет, будь я четырежды сукин сын. Из такого ружья убить не штука. А вот был у нас при команде сартюга — из туземцев здешних — ну совершеннейшее, по-дамски говоря, дерьмо, так он из паршивенького, изволите ли видеть, мултучка — кремневое ружьишко — только ишаку под хвост совать, вся от него возможная поэзия — девятнадцать тигров убил. Как мух! Свидетель Николай-Чудотворец. Палил бы и сейчас, но погиб безвременно от культуры.
Дело в том, изволите видеть, что в ознаменование его деятельности исключительный, прямо надо сказать, был охотник: водил нашу команду охотничью — я ей командир — и по кабанам и по тиграм; обложит зверя — прямо-таки на блюде подает, такая стерва!
Доволен был Ахметка — сказом не сказать! Теперь возьмет: казенная! Недели не прошло — обложил тигра. Я ему говорю: «Ну, твой на сей раз выстрел, Ахметка: винтовку обновить». Смеется: «Мой выстрел. Своего бога молил, твоего бога молил, смотри, что будет». Он, сказать надо, и по религиозной части дошлый был, рассобачий сын. С отцом Георгием, священником нашим, прямо сказать, друзья.
Батя и то смеялся: «По тигровому, — говорит, — делу нельзя иначе. По божественному разряду, говорит, требуется перестраховка». Подняли тигра. Ну, зверь! Давний, надо думать, людоед. Шкура вся, как есть, облезлая, — смотреть не на что. У людоедов, знаете, шерсть облезает вся: на ковер ее — никоим способом. Такие тигры от охотника, извините, не бегают. Сразу же — хвост по камышу, прицел к прыжку. Ну да и Ахметка — без прозева: ка-ак резнет его из берданки, накоротке… пятнадцати шагов не было: свалился тигр как подкошенный.
Рад Ахметка, кричит: «Видал ваше родия, как я ему голову дырил! Не успели мы и затворами щелкнуть — смял Ахметку. Грешен и я: метнул спервоначалу в сторону: показалось — на меня. А тут счет, прямо сказать, на секунды. Да Ахмета-то, собачьего сына, он уже успел задрать: всю шкуру спустил с черепа.
Так и бросили. А все винтовка — с мултуком, с некультурным, этого бы не случилось. Бил бы по-старому: по убойному месту, а тут форснул культурой, а от нее, извините, одно оглушение. Это и нам и гостям ни к чему. Тебе зачем шпоры даны: перед барышнями хляскать? А боевой случай — так ты без шпор?
На тигра — так без шпор? Посажу на гауптвахту! Ты слышишь, Левченко? Вы думали: зоря с церемонией, в боевом-то, в гвардейском, так сказать, стрелковом батальоне — это что? Трень-брень, шуточки? Тигр-с, сударь! Не видели, не слышали? Кому первому идти, господа? Или гостям без конкурсу? Савельев, худенький поручик с хохолком, уже встряхивал в фуражке бумажные свернутые ярлычки.
Онипчук, денщик, просунул голову в приотворенную дверь:. Мы, гости, все же тянули жребий первыми: бумажки оказались пустыми; за нами — офицеры, в порядке старшинства. Шли тоже пустышки. Наконец один из поручиков, развернув свою бумажку, кашлянул и прочитал:. Пожалуйте, господа! Мы вошли, невольно осматриваясь. Но в комнате ничего особенного не было; бросалось в глаза лишь отсутствие мебели. Только по самой середине белел накрытый длинной скатертью стол, обставленный стульями.
Перед каждым стулом — рюмка водки; посередине стола, шеренгой, тарелки с закусками и хлебом: бутылок не было. У дверей, навытяжку, Онипчук и еще какой-то солдат: винтовки у ноги. Все замолкли, напрягая слух. Стало неспокойно. Не может быть спокойно, когда шестнадцать здоровых и крепких людей вслушиваются в тишину затаив дыхание.
В соседней комнате — не той, из которой мы вышли, — послышалась какая-то возня, потом — дикое рычанье и неистовый вскрик, — мы узнали голос Петруши:. Но, к удивлению моему, второй сосед мой, адъютант Левченко, без малейшего смущения, звякнув шпорами, легко юркнул под скатерть. Более того: сам полковник, улыбкою раздувая усы, подтягивал брюки, явственно собираясь последовать его примеру.
И на той стороне сидевшие, один за другим, пропадали под столом. Полез и я. Через минуту — все шестнадцать были в сборе, на корточках, прикрываясь свисавшими полотнищами скатерти. Дверь хлопнула. Нагнувшись, я увидел приближавшиеся ноги в высоких сапогах. И затем — голос Петруши:. Без всякой вежливости, боднув соседа головой, Левченко устремился из-под скатерти. Я за ним. У пустого стола сидел, несколько разрумянившись, Петруша и с аппетитом закусывал. Все шестнадцать рюмок были пусты.
Я поторопился сесть. Потому что со всех сторон, спеша и толкаясь, поднимались из-под стола фигуры. Кто запоздает — останется без места.
Без места остался Фетисов, намеренно задержавшийся под столом. При общем смехе его отправили в соседнюю комнату — тигром. Онипчук с солдатом, отложив винтовки, внесли, одну за другой, три четвертных. Поставили у окна. И все снова поскидывались со стульев. Надо отдать справедливость Петруше: несмотря на шестнадцать рюмок, он соскочил на пол с чрезвычайной, совершенно балетной легкостью.
На Фетисова надежды у нас были плохи: управится ли он с шестнадцатью рюмками? Он и сам в себе, видимо, не был уверен. По крайней мере, его ноги в обтянутых брючках со штрипками подрыгивали, когда он подходил к столу. После восьмой — быстрота хода заметно изменилась.
После двенадцатой — «тигр» потоптался на месте и внезапно спросил ставшим тоненьким голосом:. Мы ринулись. Басов выскочил из-под стола в одном сапоге: Петруша держал его за ногу, дабы подвести под тигра. В завязавшейся борьбе поручик оказался в ремизе: возясь с Басовым, он потерял время и вылез последним — без места.
Он, видимо, осоловел, но бодрился. Ну и мастер! Как начнет — прямо на три версты расстояния. Артиллерию перестреляет. Время шло. Тигры менялись. Иные прошли уже по три круга, другие по два. На спусках и подъемах все чаще случались столкновения и даже прямые катастрофы. Под столом было удушливо жарко от разомлевших тел и спиртного дыхания шестнадцати расслабленных ртов. Ноги сменявшихся тигров все медленнее и неувереннее огибали стол, иногда подозрительно долго застаиваясь на месте.
В одном из туров я оказался рядом с Жоржем. За ним числилось уже тридцать две рюмки: для непьющего — порция. Глаза помутнели; он беспрестанно тер рукою лоб. Твердо намеченный в бесконечность путь?
Не знаю, удалось бы мне доказать ему, что он ни в малой мере не голый, но из соседней комнаты грянуло:. Не одни. К этому моменту под столом покоилось уже не менее шести мертвых тел, оказавшихся неспособными по магическому слову «последняя» вылезти из-под скатерти. Некоторые спали, другие — пробовали еще подняться. Жорж, попав на кучу тел, расстегнул, внезапно разумным жестом, воротник, положил голову на чей-то живот и сейчас же заснул. Я собирался было выбраться по сигналу, но ближайший ко мне, толстый, «тяжелого веса», офицер стиснул меня крепкими, как медвежьи лапы, руками:.
Тебе — вредно волноваться… — И, икнув, прибавил: — Мне — тоже. Снять еще две рюмки, два стула отставить. Всего половина осталась. По следующему туру — из строя выбыли трое; через тур — еще четверо. На ногах оставались только Мелхиседек и батальонный. Теперь, когда играющих осталось всего двое, стул был один; смена «тигров» казалась, таким образом, обеспеченной: батальонный, Мелхиседек, опять батальонный….
Но Мелхиселек проявил остроумие: четыре раза, гогоча, как гусь, он садился мимо этого единственного стула. И четыре раза подряд лазал батальонный, кряхтя и вытирая лысину, под стол. На пятый, вылезши, он неожиданно крикнул начальственно, как перед фронтом:.
Онипчук, стул! Ставь сюда бутыль. И, уютно усевшись друг против друга, Мелхиседек и полковник, уже не спеша, стали продолжать выпивку, аккуратно закусывая. Мне надоело сидеть. Державший меня в плену поручик давно уже спал богатырским сном. Кругом хрипели и присвистывали пьяные, слюнявые рты. Вспомнились горы — стало совсем противно. Вытянув затекшую ногу, я осторожно вылез.
Собутыльники заметили меня только минуты через две. Батальонный недоуменно отставил рюмку:. Ах, извините, пожалуйста, — засуетился вдруг полковник, пытаясь застегнуться.
Впрочем… Онипчук! А это — поручик Мелхиседек. Остальных не представляю: извините, не поймут. Мелхиседек и он разворотили кучу тяжело дышавших тел. Первым извлекли Жоржа, за ним Фетисова. Дольше всех не находили Басова. Где же пятый? Мелхиседек, поверяй по ногам: которые не наши. Ей-богу, все наши. Пятый-то где же? Слопали они его, черти, что ли? Я же сам видел, как он под стол лез.
Такая у него еще, извините, рожа несимпатичная: столичная рожа, ар-ристократ! Мелхиседек, считай сызнова. Мелхиседек, я тебе говорю! Везите хоть четырех. Пятый разыщется: дошлем, не извольте беспокоиться. Всего вернее — сапогами с кем-нибудь обменялся, теперь нипочем не отличишь.
Морды-то, посмотрите, у всех одинаковы: родная мать не узнает. Я посмотрел: действительно — лица у всех — бритые, бородатые и вовсе еще безволосые — были странно одинаковы одним, мертвенным, затершим черты противным сходством.
![Крыша мира 15 серия](https://i.ytimg.com/vi/Ts54COOYk7w/maxresdefault.jpg)
Онипчук доложил: подана двуколка. При помощи второго денщика мы уложили, вязанкой, четыре сонных тела и тронулись тихим шагом к гостинице. Мысль о выступлении на следующее утро, естественно, приходилось оставить.
За самаркандскими садами сразу жар нестерпимый. Ни речек, ни ручьев на все шестьдесят верст, до самого Пенджикента; арыки пересохли. Селений нет: степь. Дорога караванная, широкая, обсажена карагачами. Ехать спокойно, но зноем пышет от степного простора, от накаленной солнцем, в камень спекшейся почвы. Для непривычных — конец разговорам.
Жорж еще мурлыкает что-то о третичных отложениях. Остальные, хвала Аллаху, замолчали уже на третьей, четвертой версте.
![Крыша мира 15 серия](https://i.ytimg.com/vi/kXScI1DHV8g/maxresdefault.jpg)
К Пенджикенту подошли в сумерках. Но явственно виден был в густой зелени огромного сада белый дом участкового пристава и метеорологическая вышка насупротив, через дорогу. Этим исчерпывается все русское, что в Пенджикенте есть: участковый пристав с женой, свояченицей и письмоводителем да фельдшер под метеорологической вышкой: он и лечит, и наблюдения ведет. Два здания эти, так сказать, — форпост русского Самарканда.
За ними, и к востоку — до самых ледников, и к северу, и к югу, сплошное туземное население. Сам пристав оказался в отъезде. Застали зато самаркандского уездного врача и следователя, выехавших на следствие в Иори и «застрявших в здешнем гостеприимстве», как определил доктор. Иори от Пенджикента — рукой подать: едет туда следствие, тем не менее, уже вторую неделю. Надо сказать, хозяйка наша считается в Самарканде второю по красоте после одной из губернаторских дочерей; та к тому же и чином старше, так что о первенстве не приходится спорить.
Пчелка жужжит… — И наклоняется к белому открытому плечу. Не пчелиный ли укус?.. Приставша сдвигает брови: она строгая. Да и присказочки доктора явственно шокируют ее при посторонних, заезжих. Я-то лично знаю ее еще с первой поездки, но остальные — внове. А скверные примеры заразительны: Фетисов уже подкручивает усы. В Пенджикенте работы нам нет: население здесь смешанное, обычного «равнинного» типа; мы тронулись дальше, не задерживаясь.
Отъезд наш сдвинул с места и застоявшееся следствие: до Иори нам по дороге, — кстати, посмотрим вскрытие. Живу сколько лет — не могу привыкнуть: до чего некультурны. Касторку, не поверите, норовят на сапоги смазать. И мелкий, по нравственности, народ. Прямо — его величества конвой! А здесь что — шушера. Взять хотя бы вскрытие, например. Дело, даже по русским деревенским условиям, надо сказать, щекотливое: по глупости, по темноте считается осквернением.
А здесь того пуще: нас ведь, гяуров, они хуже собаки считают, собачьи эти дети. И вот, сколько мне по моей должности уездного врача этих вскрытий приходится производить ведь, по существу говоря, вся и служба-то моя по судебным вскрытиям, лечить приходится мало — туземцы не идут, да и мне некогда , хоть бы те раз кто серьезное сопротивление оказал… Поломаются, конечно, иной раз шуметь начнут. Но достаточно одно только такое магическое слово сказать: миршабхана — и сразу благорастворение.
А миршабхана-то всего-навсего: арестный дом, кутузка. Этим словом самого что ни на есть беспардонного сартюгу сразу приведешь к Иисусу: магизм — прямо можно сказать. Навстречу шел караван. Медленно, волоча мозолистые, корявые ноги, тащились верблюды, прядая облыселыми шеями. Караван вел туземец на ослике: он казался игрушкой, прицепленной к носу передового огромного верблюда, которого тянул за собой на длинном, сквозь ноздри пропущенном аркане….
И какой медиум! С нею и мною — на сеансах — случаются удивительные вещи!.. Голос доносился уже из густого пыльного тумана, обволакивавшего нас так, что не было видно гривы собственного коня. Где-то вблизи тяжело топали верблюжьи ступни. Что-то грохнуло передо мною о землю. У самой головы своей я увидел внезапно вырвавшийся из тумана полосатый вьюк. В лицо ударил душный верблюжий запах.
Я осадил коня и остановился. Пыль стала оседать. Караван прошел. На дороге я увидел доктора. Он стоял, весь, как чехлом, покрытый пылью, и ругался последними словами. Иноходец, в пыли тоже, тяжело раздувал бока. Труп, подлежавший вскрытию, был уже в могиле. Не доезжая селения, мы свернули поэтому прямо на кладбище: бугристый пустырь на песчаном отвале начинающегося за Пенджикентом невысокого, к земле притулившегося хребта.
Кольцом из глиняных комьев склеенной ограды — такой, как дети строят, играя в крепость, — охвачено несколько десятков могильных холмов: низких, запавших между бугров отвала; ни зелени, ни камней намогильных, ни даже каких-либо отмет: все — ровные, забросанные комьями глины, каменьями, истлевшими, поломанными палками. Черными норами пестрит унылый, желтый откос. Нас уже ждали: на кладбище толпился народ. Аксакал — старшина — встретил нас на дороге. Я для этого в университете четыре года над римским правом мозги калечил?
Кто там насчет закона выражается, старшина? Дай-ка мне его сюда — я его подзаконю! По знаку старшины несколько человек отделились от толпы на могилах. Впереди — согнутый в плечах, старый, седобородый. Переводчик говорит: отец покойницы. Живой женщины не велит закон показывать чужому — не то что обнажать ее тело. А мертвую обнажать — душе, роду, вере надругательство.
Русский закон — милостивый закон. Так нам всегда говорят, на сходах объявляют. Нет закона вынимать мертвых из могил, обнажать женщину перед чужими. Так и напиши в свою бумагу, человек суда. Видал ижицу, сукин козел? Вот тебе закон! Пшел, показывай могилу. Или — в миршабхану, суток на тридцать: может, у тебя за это время новые зубы вырастут.
Окружавшие, потупясь, молчали. Следователь выпустил бороду, обтер руку о челку лошади и, путаясь ногами, слез с седла. Старик, опустив голову, пошел к холмику, около которого тускло поблескивали заготовленные заступы — кетмени.
Следователь огласил выдержку из дознания, определившего необходимость судебно-медицинского вскрытия: в самаркандскую судебную палату поступило заявление о том, что туземка Амин-Алиэ, скончавшаяся такого-то числа, умерла не своею смертью, а была убита мужем и его сестрою. Справедливость заявления надлежало проверить вскрытием.
Измет, первая базарная сплетница… по злобе наговорила, язык змеей. Опроси сначала. Сам увидишь — не надо копать. Ей только на язык посмотреть — ложь увидишь. Не слухом. Из-за отступивших от могилы насупленных, молчащих мужчин выступила девушка: тонкая, стройная, в белой рубахе, в пестром, туго охватывавшем черные косы платке, с незакрытым лицом. Прямая, строгая — она неторопливо подошла к могиле и бросилась на нее ничком, разметав руки. Она приподняла голову и усмехнулась. И столько было презрения, настоящего, оставляющего навсегда, на все годы ожог, в этой покривившей тонкие губы усмешке, что даже доктор, проведший уже было рукой по стриженым волосам, по колючим усам, поперхнулся и отвел глаза.
Старик отец, отошедший было в сторону, резко обернулся, пригнул дряблые дрожащие плечи и выхватил из-за пояса нагайку. Завертел ею, накрутил косу девушки на руку, рванул, потащил. Ухватила за руку, выскользнула, припала к могиле опять. Еще один подскочил. Вдвоем, волоком.
Тяжелая падает брань. А по седой бороде — слезы. Девушку увели. Могилу разрыли. Дело быстрое: туземцы хоронят без гробов. Вырывают яму, сажают в нее закутанный в саван нагой труп — неглубоко, с поверхности можно рукой дотянуться до темени; наваливают на отверстие носилки, на которых принесен к могиле покойник, набрасывают сюда же посохи провожавших — путь долгий в вечность: все бегут потому что бегом провожают в Туркестане покойников с посохами.
Присыпят носилки и посохи комьями спекшейся глины холмиком: кончен обряд. А у бедных и носилок не кладут: дорого. Одни посохи. Из могилы вынули скелет на естественных связках. Только кое-где желтели прилипшие к костяку клочья полуистлевшей кожи. Доктор ткнул пальцем. Ни следователь, ни доктор не изъявили ни малейшего удивления по поводу скелета.
Наскоро подписали акт — о невозможности установить что-либо «за истлением трупа»; следователь отметил: «Дело к прекращению»; кости свалили обратно и двинулись к старшине — пить чай и есть дыни. У доктора в походной фляге оказался коньяк.
Да он не меньше трех месяцев в яме: а в здешнем климате да при чикалках шакалий ход под бугром видели? Даже по дознанию похоронам месяц: а доносят всегда с опозданием.
Мы с ним знали, что от трупа один протокол остался. Вы разве не заметили? Я даже и инструментов с собою не взял. Предписание видели: вскрыть! Не изволили, конечно, читать последнюю речь его высокопревосходительства господина генерал-губернатора? Так и кричит: здорово, саксаулы!
От Иори дорога втягивается в горы. Долина широкая, тропа — по осыпи; но любителям головокружений все же первое испытание: ехать приходится карнизами, т. Вечерний привал в Урмитане — большой горный кишлак, мельницы на горных потоках, абрикосовые сады.
На ночевке нагнал нас Саркисов, киргиз, губернаторский переводчик. Опять — знакомый по прежним поездкам. Предложил с ним вместе проехать в Дарх. Место любопытное: кишлак этот, в одном переходе от Гузара, — выше Урмитана, по Зеравшану — весь сплошь заселен скоморохами. Блюда по секретным рецептам. Путешествие по Тибету. Мир животных.
Очарование мира. Оставим потомкам зеленую планету. Парк Юяньминъюань. Хуанмэйская опера. Пейзаж Китая. История Пекина. Годичное кольцо. Город Нанкин. Великие красоты Цинхая. Записи о божестве. Тяжелая борьба с опустыниванием. Игры с двухтысячелетней историей Шахматы. Воспоминания о государственном банкете. Лян Сычэн и Линь Хуэйинь. В этой серии особенно взбесило "Валера, я не смотрю такие фильмы, я смотрю другое". Значит то, что он смотрит - это ее не должно интересовать, а то, что она там смотрит - это очень важно.
Зато теперь, когда появилась девушка, которая заинтересовалась в Ярике или нет ей он прям срочно понадобилсяг.
![Крыша мира 15 серия](https://images.iptv.rt.ru/images/cc1m61jir4ssk11vme1g.jpg)
Потеряла - так мирись, раз уж целых 16 серий его френдзонила. Я все понимаю, Оля могла просто не замечать всех этих намеков, но она сама сказала "Тот поцелуй дружеский да? Естественно Ярик сказал "Да", кто бы на его месте сказал "Нет, я тебя люблю, все по любви, никакой дружбы", если тот, с кем ты целовался намекает на то, что не хотел бы с тобой поцелуй по любви.
Забыли ее тупизну, френдзону и все остальное. Ярик к ней пришел и спросил пусть и слегка неуверенно. И раз уж начала бомбежку, то еще добавлю, что Ярослав - один из главных героев если не самый главный, ведь без его квартиры нихера бы не было , однако на постере изображены только Валера, Миша и Оля. Типа Ярика добавлять не надо, да? И без него же сериал могли построить. Странное чувство от просмотренного первого сезона с одной стороны смотрится легко, с другой каждый раз ждешь чего-то большего, чем выдают!
Сериалы Турецкие сериалы Корейские сериалы Русские сериалы Аниме. Фильмы Комедии Драмы Боевики Триллеры. Сообщество Друзья Обсуждения фильмов Обсуждения сериалов Присоединиться. Социальные сети. Мобильные приложения.